Сказки Норка. Галэнэ

Ночь была безумно тёмной. На родине девушки такие ночи назывались ночами богини Пайизы и считались самыми страшными: надо было быть полным безумцем, чтобы не спать в такую ночь, и ещё более безумным, чтобы встать с кровати и отправиться куда-нибудь, и не приведи боже, что-то есть, и выйти на улицу! Считалось, что это равносильно открытию своей души тому, о ком даже днём при ярком светиле вспомнить боялись, не то что имя его назвать.
Но эта ночь была особенной. Девушке не спалось, хотя бессонницей она никогда не страдала.
«Да сколько же можно! Сколько можно жить в страхе! Стоит ли жить, если даже имени своего не помнишь!» – девушка рывком отбросила одеяло и села на кровати. В этой стране, куда она попала совсем ребёнком и была отдана в услужение главному наместнику, её звали Алыён – за огромные глаза. Но то, что эти глаза могли видеть очень много из того, что не видят остальные, хвала небесам, никто не знал.
В замке, где Алыён жила уже много лет, существовал закон, гласивший, что после захода солнца кухня опечатывалась, и никто под страхом смертной казни не смел туда заходить. Однако и это не остановило девушку, она не была голодна, но что-то звало, влекло её на этот островок тепла и запахов. Она любила кухню из-за постоянно горящего огня в очаге, разнообразных запахов приправ и специй – ещё маленькой девочкой она считала, что именно в таких местах творится волшебство: из корешков, порошков, травинок рождается какое-то чудо, которое местные называли шайн. Это было единственным, что она приняла в этой стране.
И сама настолько преуспела в смешивании разных трав и приправ, что её нередко брали помогать на кухне во время больших приёмов. Эти дни были настоящими праздниками – Алыён забывала обо всём на свете, она ощущала себя повелительницей великого таинства.
Но сейчас ей было всё равно, что кухня опечатана и за вхождение туда её могут лишить жизни, всё равно это скоро произойдёт: в этой стране всех красивых девушек лишали невинности, а затем и жизни, как только они достигали определённого возраста. Ей было абсолютно всё равно, что за стенами замка властвует грозная богиня Пайиза, – она решила, что именно сейчас совершит своё великое таинство: сварит свой любимый шайн и выйдет с ним за стены города, а там будь что будет!
Там, за стенами хорошо укреплённого города, расстилается бескрайняя пустыня, где в одиночку выжить не может никто, поэтому никто и не решается убежать из этого замка. Только караваны отважных странников на необычных животных джаналёнах могли пересекать это море песка.
Как она попадёт на кухню, девушка даже не задумывалась – она просто шла в её направлении, как будто что-то незримое вело её. И только подойдя к двери, она увидела печать. В темноте ночи она казалась очень грозной и устрашающей, но это не остановило – девушка сорвала печать запрета и открыла массивную дверь.
А дальше… А дальше всё совершалось как в каком-то волшебном сне.
Алыён берёт чайник, ставит на очаг, пока закипает вода, находит свои любимые травы, снимает со шнурка на шее холстинку, в которую завёрнута щепотка травы с её родины (уже давно она хранит её пуще себя, это тайный подарок одного их гостей, он как-то догадался, откуда она родом). Странный гость, глаза необычные…
Травы уверенными движениями растираются в чашке, вот уже и вода кипит. Алыён льёт её, то опуская носик чайника к самой чашке, то поднимая вверх, и вдруг видит, как шайн начинает слабо светиться, искриться, всё больше набирая цвет и свет, жидкость закручивается по спирали, и из неё во все стороны разлетаются звёздочки-искорки. Заворожённая этим зрелищем, девушка берёт чашку и открывает окно. Страха нет, есть ощущение сопричастности с каким-то глубинным таинством. Она садится на подоконник, смотрит в тёмное небо без луны, но с мириадами звёзд, и протягивает им чашку в ладонях. А из неё продолжает струиться свет и аромат. Вот он поднимается вверх, к самым звёздам, и они, как будто пленённые им, открывают свои глаза и в ответ начинают светиться ещё ярче, посылая свой свет навстречу Алыён.
Она улыбается и закрывает глаза. Но это совершенно не мешает ей видеть – и даже больше: она видит то, что даже широко открытыми глазами не увидеть.
Она видит светлое-светлое белое небо, сверкающие звёзды и её… богиню Пайизы. Богиня улыбается и протягивает к девушке руки, зовёт: «Галэнэ! Галэне! Галэнэ!». И вовсе она не страшная, эта богиня, глаза её наполнены теплом и любовью, а из ладоней льётся мягкий нежный свет. И на душе становится очень тихи и тепло.
«Свет небесный! Это же моё имя! Так звала меня мама!» – Алыён от неожиданности разжимает ладони, и чашка летит вниз, и девушка окутывается светом и ароматом.
Звук удара чашки о камни будит стражников, и они уже бегут к окну, в котором видят тающий силуэт девушки…
Ирина Пуджа

Соединение Хирона и Лилит

Продолжение

Если взять внешний, событийный план, то Лилит не создаёт никаких ситуаций. В первую очередь они возникают у нас в голове, человек сам накручивает и моделирует свою реальность. А в содружестве с Хироном это ещё и колоссальный отток энергии, порождающий бессилие, усталость, страхи, неумение увидеть реальность событий вокруг и, как следствие – крушение планов, разрыв отношений, упадок здоровья и так далее.
На свет божий лезут страхи – и это надо понимать, именно в таком понимании и осознании спасение. Как говорил великий комбинатор: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих». Если вспомнить миф о Лилит, то жила она в пещере при входе в подземелье Аида. Очень хочется написать «в Храм Аида», которого в астрологии именуют Плутоном (плут-ом? Плетущим?) и была своего рода стражем, видимо, следила, чтобы никто ничего чужого в тот храм (хранилище) не затащил. Да и некое своё там тоже ни к чему.
Смело можно сказать, что в такой момент происходит некая зачистка (и очистка) души от чужого (чуждого) опыта, яйца раскладываются по корзинам: в самом деле, – собираясь в жаркие страны, мы же не берём с собой пуховик.
На Земле есть места, с виду ничего особенного, например – стоят себе две небольшие скалы, этакое мини ущелье и надо через него пройти. Узкое. Но глядишь, и худышка через него не проскочит, а человек с приличной массой тела пройдёт и даже не боком. На планете это физические проявления космических порталов. А вот соединение Лилит с Хироном можно назвать тоже таким же порталом, но не в плане проявленном – это личный проход каждого из нас. И Боливар может выдержать только одного, истинного хозяина своей жизни.
Но это ещё не конец истории, всё только начинается…
Ирина Пуджа

Не верьте Венере…

Не верьте Венере, планете Любви. Давайте проведём опрос, привлекая влюблённых, любящих, разлюбивших и разведённых, покинутых и покинувших, женщин и мужчин, молодых и не очень – опрос на тему «что такое любовь»? Уже представили их ответы? Да, похожих единицы и то не факт, что люди со сходным мышлением знакомы и имеют шанс встречи. Каждый имеет своё представление о любви – и перестаёт верить в неё, когда внешний мир не вписывается в его собственные рамки. И что же – не верить в Любовь? И как же жить тогда?
Символ Венеры напоминает зеркало. Глядя в него, кого вы видите? Себя? Отчасти, так. Но свою правую видите как левую сторону и, наоборот. А если человек не видит реально себя самого, то как он может видеть реально другого?
А ведь есть ещё и двусторонние зеркала – одна сторона увеличивает изображение в несколько раз, при этом ещё и искажая его. Присмотритесь внимательно к такому отражению (само слово-то какое интересное: от-раже-ние – почти как от-рожи-ни-я) – оно нереально ещё больше, чем там, где зеркало обычное да ещё и искажено.
Эта оборотная сторона Венеры – Хирон. Всё вроде так, но не так – на лицо искажение. Если, глядя в зеркало, нет точного видения себя, то как можно реально видеть другого человека и, тем более, его оборотную сторону?
И как же быть? Любить-то хочется? Выход: не строить иллюзии ни о себе, ни о других. Это касается не только любви между женщиной и мужчиной, это о Любви вообще. Есть любовь к родителям, детям, любовь к друзьям, котам и прочим живностям (кстати, замечали – животинкам мы многое прощаем, почему?), трём апельсинам, шоколаду и так далее. Одно ли это проявление чувств и энергии или разное? И да, и нет – как и сам человек в разных обстоятельствах ведёт себя по-разному, адаптационно – по Хирону. Это не обязательно обман – это выбор образа для данной ситуации, лишь бы был честный образ, чистый, без лукавства и вторичной выгоды.
Сейчас Венера в Водолее и самое время подумать о Любви – любви земной и любви небесной. Любви во плоти и любви-свободе и о любви к свободе тоже. А вот её отражение Хирон, сейчас в Овне. Самое время сбросить маски, принять мир без своих мерок и инструкций, принять таким, каков он есть на самом деле, каким его создал Уран – разнообразным и многогранным; ни злым, ни добрым – просто разно-радужным. Венера-то сейчас именно у него гостит.
При таком небесном раскладе могут рваться связи, союзы, сердца – рушится всё искусственное, лишённое жизненной энергии, созидания, будущего и, главное – всё, что лишено Любви. Сатурн поможет поставить всё на свои места, укрепить. вычленить всё то, что имеет единую цель, взять ответственность за свои действия и мысли. Начнётся трансформация и перестройка как самого человека, так и его окружения. Иногда бывает намного лучше отправиться в совместный отпуск на разные моря, чем проводить его в одной худой лодке.
И Хирон вам в помощь. В Овне он рыцарь без страха и упрёка, доспехов и лат. Хирон – это мирный воин. Самая тяжёлая война – с собой, самая сладкая любовь – к себе.

Ирина Пуджа

Ретро Меркурий в Скорпионе: кто строитель нашего мира?

31 октября Меркурий изменит направление движения, и его энергия потечёт в самые наши слои сокровенные, то есть – внутрь нас. И это самое время задуматься о многом. А так как он идёт по водному знаку Скорпиона, то задуматься стоит – а на какие шиши я живу? Казалось бы – какая связь между Меркурием и шишами, то есть – деньгами? Есть и очень большая. К тому же, рядом с ним в это время находится и Венера.
Меркурий – это купюры, общение, отношения, друзья-приятели, договора, бумаги и, в первую очередь – наши мысли.
Скорпион – знак, отвечающий за манипуляции, насилие; за чужое: энергии, деньги, ссуды, займы.
Поэтому, самое время подумать, сами ли вы создаёте свою реальность или же по рецептам одной бабы, которая что-то там сказала.
Знак Скорпиона для Меркурия не родня, а как раз наоборот – враждуют их стихии, а значит: сложно договориться, так как взгляд оппонента и ваш, могут не совпадать именно на выше перечисленное.
Так же из каких-то неведомых глубин могут выползать страхи – и вновь тема: на каких мыслеформах живёте, кто внедрил в вас эти разрушительные программы? Возможно, из добрых помыслов вам внушали, что секс – это грязь (даже учитывая то, что сейчас молодёжь на это вроде не реагирует, однако, срабатывает) и, как итог, возможны проблемы с зачатием и вынашиванием, сбои в половой сфере как у женщин, так и мужчин. Помните: благими намерениями выстлана дорога в ад.
Это вовсе не означает, что детей не надо приучать мыть руки перед едой. Но делать это надо грамотно, не пугать, что из-за немытых рук «в пузе заведутся червяки» (от таких слов не то, что червяки, в динозавры заведутся), а объяснить, что куда приятней кушать чистыми руками.
Не позволять старым страхам проникнуть в новую реальность. А они могут быть разными: страх разорения, увольнения с работы, изнасилования, потери чего-то или кого-то и так далее. Как вы думаете, так вы и живёте. Криминальное мышление, а именно так называется весь мыслительный негатив, не сделает вашу жизнь счастливее.
Время не просто избавления от старого хлама во всех сферах и реальностях жизни, а так же не позволение возврату чего-либо или же кого либо из прошлого, будь это приглашение на старое место работы, где вам было некомфортно; возвращение людей, с которыми неприятно общаться и других обстоятельств.
Ирина Пуджа

ШЕЛКОВИЦА

Старое письмо, найденное в закромах  памяти

В обед я шла мимо шелковицы, той, где мы летом ели ягоды, помнишь? Шла по верху, а она внизу стоит: сколько раз ходила, мимо, смотрела на нее, но как-то не замечала того, что увидела сейчас. Может, потому не замечала, что было лето и все вокруг было окутано маревом зелени, скрывающим все и вся…
Там, оказывается, два дерева: одно большое, старое, по высоте почти с этот пятиэтажный дом, рядом с которым стоит. Скорее всего, его и посадили, когда дом строили. И вот оно выросло, состарилось, а дом стоит… в нем живут люди, возможно те, что въехали в него сразу после постройка и те, что стали жильцами намного позже.
Старая шелковица… листья на ней почти облетели и лежат желтым пятном у ствола. Только кое-где на раскинутых ветвях виднеются оставшиеся, они еще немного зеленеют, но и их уже поддернула седая желтизна: позолотой ее назвать трудно. Скоро придет и их черед, и они лягут у ее ног… как прошедшие годы…а потом засохнут и них накроет снег… я видела падение одного листа.
«Если б листья знать могли, сколько лёту до земли…» – это ты мне когда-то прислал.
А  возле нее – представь: осень, а молодое деревце еще совсем зеленое! Листья на нем такие крупные, яркие, как будто и нет на них непогоды! Оно держит их крепко, не желая отпускать в полет, держит, как будто надеется так всю зиму и простоять зеленым.
Знаешь, а ведь я когда-то видела среди зимы деревце с зелеными листьями: был сильный мороз, они замерзли и казались стеклянно-фарфоровыми, покрыты кристаллами инея. Казалось, тронь их и они зазвенят, а если упадут, то разобьются на сотни-сотен маленьких зеленых хрусталиков. Видимо, деревце по своей молодости, не захотело отпускать их осенью в полет, думало, что так оно будет зимой красивее и будет выгодно отличаться от своих собратьев. Так оно и есть: оно бросалось в глаза, завораживало своею неповторимостью, запоминалось на долго. Я уж не помню, сколько лет назад я его видела. Да только не знало оно, глупое, как это опасно – оставлять листву на зиму, не обнажаться… не знало, что эта красота может привести его к гибели. Что за глупости думать, будто обнажение – это глупо и постыдно… иногда только оно и является истинным спасением.
Отвлеклась я что-то…
Молодое деревце было притягательным не только из-за зеленой листвы: сквозь крону я рассмотрела его ствол. Где-то на высоте человеческого роста оно вдруг резко, почти под прямым углом изгибалось  параллельно земле в сторону старой шелковицы. Да и оба ствола, молодого и старого деревьев, были немного наклонены друг к другу, как бы тянулись навстречу… чему-то…
Но, видимо, в какой-то момент молодое все же передумало и пошло вновь резко расти ввысь, изобразив своим телом замысловатую петлю. Но все равно и этот ствол был немного наклонен к старому дереву.
Возможно, новое деревце выросло от корня старого, возможно – от того, что упавшая ягодка проросла и дала ему жизнь: да разве в этом дело – просто я смотрела на них и думала: им хорошо вместе не смотря ни на что.
Но, старое дерево умирало быстрее молодого – таковы законы жизни. Возможно, на будущий год оно уже и не даст плодов, но это не важно – скоро молодое войдет в силу и на нем появятся ягоды, которые будут рвать прохожие.
Ирина Пуджа

Диалог 2

Продолжение. Начало “Диалог”

– А ты похорошела, – теперь уже я первая начала разговор. И не столько от большого желания поговорить, сколько от неожиданности видеть свою старинную знакомицу в полном здравии и расположении духа, – если, конечно, о ней так можно сказать.
– Да уж… но вот о тебе этого сказать не могу, извини уж… – и она несколько смущённо и, кажется, обидно-разочарованно, потупила глаза.
Это было уже совсем из ряда вон выходящим – да быть такого не может! Не способна она на такие проявления, не дано ей!
– Ну почему ты так думаешь? – она спросила, как будто прочитала мои мысли.
Я опешила, но тут пришла мысли: а что я вообще о ней знаю? Не могу сказать, что встречались частенько и общались тесненько, было раз несколько мимолётом. Хотя, уже с высоты прожитых лет стала понимать, что для того, чтобы кого-то или что-то узнать совершенно не нужны дни, месяцы или годы, иногда достаточно мгновения.
– Чем же я тебе не нравлюсь? Да и сама должна понимать – годы берут своё.
– Берут или мы сами им что-то отдаём?
– Ну знаешь… твои посещения тоже не подарок… – я стала злиться, хотя и не понимала почему.
– А чтобы ты без них значила вообще? Не злись, а лучше задай себе вопрос: почему я похорошела, а ты нет? И почему ты это заметила во мне и не видишь в себе?
Помолчала, опустив голову, даже не присела. Повернулась и пошла прочь. И уже с порога, повернув ко мне одну лишь голову, сказала: «До встречи».

Ирина Пуджа

Что бы там ни ждало

Порог дома начинался прямо у ног: грязно-бежевые ступеньки: одна, две… кажется, всего их пять.
За ними – колонны, такого же оттенка, только темнее.
Дверь… есть? нет? Но проем существует, и в него надо войти… пройти сквозь это темное пятно, именуемое дверью.
Холл… Лестница на второй этаж, как в старинных особняках, с полукруглым балконом и множеством дверных проемов, более темными, чем сам воздух: цвет уже не бежевый, но грязно-коричневый.
Чем глубже – тем чище воздух (если охватывающее тебя пространство можно назвать воздухом), тем темнее и плотнее подступают к коже неизбежность и момент выбора: куда? В какой проем?
Руки что-то прижимают к груди. Что это? Ах да – это же книга.
Недоуменные мысль и взгляд: откуда она? Ведь входила сюда с пустыми руками и по дороге ничего не брала: просто ничего не было, чтобы можно было взять: одни голые стены и полы, да пространство, заполненное густой грязно-давящей смесью, напоминающей скорее смесь каких-то чувств и эмоций, чем что-то материальное. Глаз видел этот зал с его четко-призрачными формами, глаз видел и дальше: дом был бесконечен, он уходил не в пустоту, но в пространство, растворяясь и сливаясь с ним, смешиваясь, становясь одним целым.
И глаз это видел, хотя по всем законам земной физики этого видеть просто нельзя. Нельзя видеть бесконечность, поглощающую все в себя, выходящую изо всего и вновь входящую в свое начало, сливаясь со своим концом.
Глаз видел это потому, что мог чувствовать: он был в человеке, в его голове, но он был самостоятельным: он жил своей жизнью, своим миром. Может быть, потому, что и в этом коричневом хаосе он был другого цвета: он был зеленым, во всяком случае, ему таковым хотелось быть. И хотелось быть самостоятельным. Хотя он хорошо понимал, а вернее, осознавал, что он – лишь маленькая частица другого глаза, огромного, как сама вселенная и такого же коричневого цвета, только не грязного, а прозрачно-целомудренно-искристого как кристалл, умытый Авророй. Он был частью, но все же, он был самостоятельным.
Зачем я держу в руках эту книгу, даже не пытается ее открыть, а наоборот – плотно прижимаю к груди, даже не зная, что в этой книге и нужна ли она мне?
Пол холла, хоть и грязного, но все же светлого цвета, а за проемами второго этажа… мрак? Нет, бесконечность, пугающая, нет скорее настораживающая, но все же зовущая, заставляющая срываться с ритма сердце, но манящая. Миг – и ты там и не важно, что жутко: мгновение, и ритм сорвавшегося сердца растворится в ритме вселенной другого глаза.
Но проемов так много. Именно проемов, а не дверей. Хотя, по сути, это и есть двери: вот они – петли, ручки, и все дверные атрибуты, но их не надо открывать, в эту дверь надо просто войти, и она примет и тело, и мысли, и желания, и главное – душу… Примет, но назад возврата не будет, то, что за ней, поглотит тебя, ты растворишься в нем, как сахар в стакане воды, сольешься с ее сущностью и, прямо с порога устремишься в начало конца, который одновременно является и концом начала.
Но проемов так много, трудно сделать выбор. И, хотя глаз видит, что там, за стеной, пространство не разделено, оно слито воедино; та, что стоит с книгой на груди, все же в замешательстве – куда шагнуть. Это замешательство – не страх, она знает, что пойдет, что бы там ни ждало. Она знает и то, что там – все едино, все – одно целое и не только между собой, одно целое и с тем, где сейчас находится и она сама: глаз-то принадлежит ей, хотя он думает, что он – часть другого глаза.
Тишина, тревожная тишина, из которой глаз выхватывает отдельные звуки: то ли призывы, то ли предостережение. Надо спешить, ведь до того, как войти в какую-либо дверь, надо еще преодолеть лестницу, которая в два раза длиннее предыдущей.
Но как??? Я уже на втором этаже! Глаз даже не заметил этого перемещения: просто я уже осознала себя стоящей на балконе, вплотную перед этими проемами. Это только снизу, с первого этажа казалось, что они все одинаковые, на самом деле, они отличаются друг от друга: те, что слева – светлее, хотя по плотности не уступают правым, а возможно и плотнее их.
Правые темнее, но призрачно-прозрачные, хотя густы и тягучи.
Руки все также плотно прижимают книгу к груди. Глаз скорее почувствовал, чем увидел, что в книге вспыхнул огонек, и она наполнилась светом. Но ее темная плотная обложка не пропускала этот свет наружу, как бы храня его для чего-то более важного и нужного.
Надо сделать выбор – время не ждет. Я не понимаю, скорее, знаю направление: идти надо туда, направо, да, там темно, но иногда темнота – начало чего-то самого светлого.
Чего же я жду? Голова медленно поворачивалась вправо: туда! Вот уже и все тело повернулось туда и уже сделан первый шаг, хотя и глаз видит и кожа чувствует, что там, в этой тягучей тьме, начинает что-то происходить: какое-то движение и не самое приятное, оно напоминает процесс, который можно наблюдать, сидя у озера в преддверии грозы: красиво, страшно, страшно красиво! И знаешь, что опасно, но уходить не хочется. Конечно, можно пойти и налево, ведь там, за стеной, все едино, и войдя в любые двери, все равно окажешься в «там» и с меньшими потерями и с меньшей болью, но вопреки всему – идти направо. И вдруг вспоминаю услышанную где-то фразу: «любят не «за что», любят – вопреки».
Но, видимо в размышлениях я упустила какой-то момент и опоздала. Кто-то оказался проворней меня. Чья-то мощная огромная ладонь зачерпнула меня, как черпает воду из ручья измученный, но твердо идущей к своей цели, путник, и выплеснула назад, в сознание.
Я все так же прижимала руки к груди, но книги у меня уже не было, я даже не заметила, как оставила ее там, потеряла этот момент из памяти.
Да и была ли она, эта книга? С молодым жарким огнем внутри? Была, конечно, была, нет, не была, она есть, но она там, видимо, вынести ее из этого дома невозможно, ею можно пользоваться только там, в его стенах, сотканных из наших желаний, поступков, чувств, эмоций, из нашей любви вопреки.
Возможно, ее найдет кто-то другой, возможно он не будет ждать, а войдет в любую дверь (ведь там они все равно сольются в единое пространство).
А я так же прижимаю руки к груди, как будто там еще находится та книга, которую я так и не открыла.
Да и была ли та книга? Или я ее придумала…
Но двери были и выбор, который я все же сделала…

Ирина Пуджа

Диалог

Вечером дело было.
Вошла молча, села на кровать и смотрит…
– Чего приперлась, – спрашиваю.
– Хм, я что ж уже хуже татарина? Не рада, что ли?
– Тебе радоваться? – тут уж хмыкнула я, – С какого перепугу?
– Нууу, – тянет, – мало ли… – скушновато одной ведь? – и смотрит так пристально, прищурив свой ехидный глазёнок.
– Чего приперлась? – спрашиваю.
Она вновь хмыкнула, отворотила морду в сторону и хотела качнуть ногой, да ударилась своею пяткой о доску, которой я загородила низ кровати.
– Вот же зараза, – выругалась она, – чего нагородила? Ногой нормально не качнёшь, не расслабишься, – плаксиво так говорит, обиженно.
– А ты че сюда – расслабляться пришла? – спрашиваю, – не фик.
– Че ругаешься? Я, – говорит, – может поболтать с тобой, – говорит, – пришла, скучаю я, вот, – говорит, а сама так пристально смотрит, реакцию мою отведать хочет, как будто бы десерт это ей на душу.
Сидим, смотрим друг на друга, молчим.
– И стола, – говорит, – у тебя нет, – а сама комнату глазами обводит сверху до низу.
– Зачем тебе стол? – спрашиваю зло так.
-Нууу, – опять тянет свои губищи, – села бы, ногой покачала бы, – говорит, а сама, глаза вновь в сторону воротит.
– Бы-бы, – передразниваю, – нечего своими ногами тут качать, чертей мне тут, – говорю, – дразнить.
– Не поминай черта всуе, – говорит.
«Вот же сволочь», – думаю, а сама говорю: «Вали отсюда, сама поминаешь».
– Мне можно, – говорит и улыбается ласково так, почти располагающе, во весь рот. Даже глаза улыбаются.
– Хм, – хмыкнула я, сложила руки на груди и отвернулась от неё.
Она ласково так, почти по-отечески, положила руку на одеяло, на то место, где как раз моя коленка была и говорит: «Будет тебе, соскучилась же, сколько не видались уж годков-то? Расскажи, что новенького, чем живёшь-дышишь?»
– Мои новости, это мои новости и они тебя не касаются, – и продолжаю сидеть в той же позе, не глядя на нее.
– Злая ты стала и жадная, новостей ей жалко, – говорит, а сама коленку мою трепет потихоньку, – ну… ну давай поговорим, – говорит и улыбается.
Только в улыбке этой уже хитрость какая-то затаилась, подвох.
«А че, – думаю, – я теряю? Ну, поговорим, покалякаем, может быстрее, – думаю, – свалит.»
– Ну говори, – делаю примирительный вид, слушаю тебя, говорю и смотрю на нее вроде как заинтересованно.
– Э, нет, так дело не пойдет, – я что ж одна говорить буду? Я побеседовать с тобой хочу, – и смеётся – за жизть побеседовать, – и смеется дальше.
«Ах, сволочь, за жизнь ей поговорить захотелось». И вдруг подумала: а чего это я злюсь на нее? Ведь не зря же пришла, да и работа у нее такая. И жалко мне ее стало до боли.
– Ладно, – говорю, – поговорим, только в другой раз, хорошо? Устала я сегодня, сил нет с тобой ни спорить, ни соглашаться, – и смотрю на нее так искренне и печально, вижу – верит ведь.
Верит и машет головой, печально так машет.
– А я, – говорит, – правда, – говорит, – скучаю по тебе, – интересно с тобой было, ты хоть и не боишься, а я, знаешь ведь, люблю когда меня боятся, – и улыбается так искренне, – вот, – дальше говорит, ты хоть и не боишься, но экспериментировать любишь, и фантазия, знаешь, – говорит, – у тебя работает, – и тут, почему-то, печально так вздыхает, – эээх, – махнула рукой, поднялась и пошла, волоча за собой свою косу, громыхая ею и цепляясь за мебель, пугая моих котов.
А я смотрела ей вслед то ли печально, то ли прощально, просто смотрела и думала: «Это же надо, скучала…»

Ирина Пуджа