Ретро Меркурий в Скорпионе: кто строитель нашего мира?

31 октября Меркурий изменит направление движения, и его энергия потечёт в самые наши слои сокровенные, то есть – внутрь нас. И это самое время задуматься о многом. А так как он идёт по водному знаку Скорпиона, то задуматься стоит – а на какие шиши я живу? Казалось бы – какая связь между Меркурием и шишами, то есть – деньгами? Есть и очень большая. К тому же, рядом с ним в это время находится и Венера.
Меркурий – это купюры, общение, отношения, друзья-приятели, договора, бумаги и, в первую очередь – наши мысли.
Скорпион – знак, отвечающий за манипуляции, насилие; за чужое: энергии, деньги, ссуды, займы.
Поэтому, самое время подумать, сами ли вы создаёте свою реальность или же по рецептам одной бабы, которая что-то там сказала.
Знак Скорпиона для Меркурия не родня, а как раз наоборот – враждуют их стихии, а значит: сложно договориться, так как взгляд оппонента и ваш, могут не совпадать именно на выше перечисленное.
Так же из каких-то неведомых глубин могут выползать страхи – и вновь тема: на каких мыслеформах живёте, кто внедрил в вас эти разрушительные программы? Возможно, из добрых помыслов вам внушали, что секс – это грязь (даже учитывая то, что сейчас молодёжь на это вроде не реагирует, однако, срабатывает) и, как итог, возможны проблемы с зачатием и вынашиванием, сбои в половой сфере как у женщин, так и мужчин. Помните: благими намерениями выстлана дорога в ад.
Это вовсе не означает, что детей не надо приучать мыть руки перед едой. Но делать это надо грамотно, не пугать, что из-за немытых рук «в пузе заведутся червяки» (от таких слов не то, что червяки, в динозавры заведутся), а объяснить, что куда приятней кушать чистыми руками.
Не позволять старым страхам проникнуть в новую реальность. А они могут быть разными: страх разорения, увольнения с работы, изнасилования, потери чего-то или кого-то и так далее. Как вы думаете, так вы и живёте. Криминальное мышление, а именно так называется весь мыслительный негатив, не сделает вашу жизнь счастливее.
Время не просто избавления от старого хлама во всех сферах и реальностях жизни, а так же не позволение возврату чего-либо или же кого либо из прошлого, будь это приглашение на старое место работы, где вам было некомфортно; возвращение людей, с которыми неприятно общаться и других обстоятельств.
Ирина Пуджа

Ветер.

Стихотворение Светы Макаренко.

А ветер будет всегда
Он только прячется где-то
Уйдут миры-города
От звёзд не будет ответа.

А ветер будет бродить
Искать для себя забаву
Вертеть, поднимать, шевелить,
Кружить и шутить на славу.

Он помнит твои глаза
И волос с оттенком тонким
Он вспомнит и голос твой
И смех заливистый, звонкий

Как он баловал и острил
Желая залезть под рубашку
И локоны теребил
И рвал из руки ромашку.

Живём, наша жизнь лишь миг
И время неумолимо
А ветер запомнил тебя
И как ты была красива.

Ракушка.

Ракушка.

– Мамочка, мамуля, посмотри, что я нашла!
Девочка бежала вниз по лестнице так стремительно, что в глазах рябило от её лёгких и тонких, как у паучка, ножек.
– Что там, солнышко?
В подоле юбки девочка держала целую пригоршню разноцветных морских камешек, стёклышек, ракушек, отшлифованных морским языком… Она высыпала своё богатство прямо на пол. Села на корточки. Было ещё кое-что: девочка торжественно извлекла из кармана большую ракушку рапана…
Она была крупная, но либо очень старая, либо разрушилась под воздействием кислорода – напоминала пористый череп.
Девочка, улыбаясь, взяла ракушку и приложила к уху, словно трубку телефона:
– Аллё! Аллё! Море? Срочно соедините с морем!!!
И она нарочито сдвинула угольные бровки, будто очень спешила, а телефонистка всё не соединяла…
В это мгновение лицо её преобразилось, словно она услышала сладчайшую мелодию…
Мелодию, в которую влюбляешься без оглядки… Прильнула к ракушке, боясь упустить хоть один аккорд, а потом с удивлённым лицом протянула ракушку матери.
– Мама, там… море…
Мама смеясь, приложила ракушку к уху и не поверила сама себе: из ракушки, как из музыкальной шкатулки, лилась… мелодия моря: шум прибоя, крики чаек, шепот и хруст гравия, летний горячий ветер, даже запах был в музыке: запах свежих огурцов, запах тлеющих на камнях водорослей…
– Где ты взяла её?
– На чердаке в коробке… Мне дедушка разрешил. Говорит, что эти камни и ракушки ты привезла из Абхазии…
Девочка подошла к маме, посмотрела на неё снизу вверх и впервые увидела, что глаза её бесконечны, как морское дно…
– Мам, что это было? Так звучит море?
– Да, милая. Просто ракушки умеют то, чего не умеем мы, люди…
Глаза девочки расширились. Она встала на цыпочки, чтобы лучше расслышать, что скажет мама.
– Ракушки умеют слушать… И слышать… Понимаешь?
Они лежат на морском дне, а над ними метры и метры синей воды, тонны синей воды…
А над ними акулы, киты, кашалоты, миллионы проплывающих мелких рыбёшек, корабли, шхуны, яхты… Над ними яркий луч дня, над ними дёготь ночи… и всё это стонет, поёт, журчит, скрипит, переворачивается, кричит, молчит от страха, прибывает, убывает, живёт, умирает… И всё это слышат ракушки, бесстрастно записывая в свои шкатулки… Чтобы однажды, через десятки или сотни лет случайно попасть на берег… И на берегу рассказать о том как там, на дне, в мире солёной и синей воды… Просто приложи её к уху и ты услышишь.
– Мам, а что потом? Они и на суше продолжают слушать?
– Конечно, ведь больше они ничего не умеют…
День был душный и только поздний вечер принёс долгожданную прохладу.
Мама девочки вышла на террасу, налила в глиняную чашку земляничный чай и села на тахту. На столе лежала ракушка. Та самая странная ракушка-шкатулка.
Женщина, отпив глоток ароматного чая, взяла её со стола и приложила к уху… Улыбнувшись, стала слушать…
Ветер, очень сильный ветер, с песком и солёными брызгами… сквозь этот шум, прямо из ракушки, она отчётливо услышала мужской голос, она даже узнала его, это был голос её будущего мужа:
– Эля, Эличка моя, будь моей женой!
Ветер… Затем женский смех, такой звонкий, задорный. Её смех.
– А если я откажусь, ты сбросишь меня с этого пирса в ту же секунду?
Ветер. И уже смеялись оба. Женщина села. Она с удивлением смотрела на ракушку…
Не может быть…
Я помню этот день. Мы были в Абхазии. Мы были счастливы. Молоды. И вечером гуляли по опустевшему пляжу. Надвигался шторм, ветер был такой сильный, что мои волосы танцевали на голове танец диких индейцев, я тщетно пыталась удержать их рукой…
Он всё смотрел на меня так нежно, всё хотел сказать что-то важное… А ракушка…?
Ракушку я подобрала на пирсе. Наверное, дети играли ею днём… но из-за непогоды разбежались и оставили.
Она была в кармане платья, когда он говорил эти слова…
И … Всё слышала.
Её муж зашел на террасу беззвучно, чиркнул спичкой и закурил сигарету.
Она повернула к нему голову и вдруг спросила:
– Ты помнишь, когда и где ты сделал мне предложение?
– Конечно, до мельчайших деталей.
Её рука сжимала ракушку в кармане платья.
– Я тоже, – сказала она, улыбнувшись в темноте.

Лера Гертнер

ШЕЛКОВИЦА

Старое письмо, найденное в закромах  памяти

В обед я шла мимо шелковицы, той, где мы летом ели ягоды, помнишь? Шла по верху, а она внизу стоит: сколько раз ходила, мимо, смотрела на нее, но как-то не замечала того, что увидела сейчас. Может, потому не замечала, что было лето и все вокруг было окутано маревом зелени, скрывающим все и вся…
Там, оказывается, два дерева: одно большое, старое, по высоте почти с этот пятиэтажный дом, рядом с которым стоит. Скорее всего, его и посадили, когда дом строили. И вот оно выросло, состарилось, а дом стоит… в нем живут люди, возможно те, что въехали в него сразу после постройка и те, что стали жильцами намного позже.
Старая шелковица… листья на ней почти облетели и лежат желтым пятном у ствола. Только кое-где на раскинутых ветвях виднеются оставшиеся, они еще немного зеленеют, но и их уже поддернула седая желтизна: позолотой ее назвать трудно. Скоро придет и их черед, и они лягут у ее ног… как прошедшие годы…а потом засохнут и них накроет снег… я видела падение одного листа.
«Если б листья знать могли, сколько лёту до земли…» – это ты мне когда-то прислал.
А  возле нее – представь: осень, а молодое деревце еще совсем зеленое! Листья на нем такие крупные, яркие, как будто и нет на них непогоды! Оно держит их крепко, не желая отпускать в полет, держит, как будто надеется так всю зиму и простоять зеленым.
Знаешь, а ведь я когда-то видела среди зимы деревце с зелеными листьями: был сильный мороз, они замерзли и казались стеклянно-фарфоровыми, покрыты кристаллами инея. Казалось, тронь их и они зазвенят, а если упадут, то разобьются на сотни-сотен маленьких зеленых хрусталиков. Видимо, деревце по своей молодости, не захотело отпускать их осенью в полет, думало, что так оно будет зимой красивее и будет выгодно отличаться от своих собратьев. Так оно и есть: оно бросалось в глаза, завораживало своею неповторимостью, запоминалось на долго. Я уж не помню, сколько лет назад я его видела. Да только не знало оно, глупое, как это опасно – оставлять листву на зиму, не обнажаться… не знало, что эта красота может привести его к гибели. Что за глупости думать, будто обнажение – это глупо и постыдно… иногда только оно и является истинным спасением.
Отвлеклась я что-то…
Молодое деревце было притягательным не только из-за зеленой листвы: сквозь крону я рассмотрела его ствол. Где-то на высоте человеческого роста оно вдруг резко, почти под прямым углом изгибалось  параллельно земле в сторону старой шелковицы. Да и оба ствола, молодого и старого деревьев, были немного наклонены друг к другу, как бы тянулись навстречу… чему-то…
Но, видимо, в какой-то момент молодое все же передумало и пошло вновь резко расти ввысь, изобразив своим телом замысловатую петлю. Но все равно и этот ствол был немного наклонен к старому дереву.
Возможно, новое деревце выросло от корня старого, возможно – от того, что упавшая ягодка проросла и дала ему жизнь: да разве в этом дело – просто я смотрела на них и думала: им хорошо вместе не смотря ни на что.
Но, старое дерево умирало быстрее молодого – таковы законы жизни. Возможно, на будущий год оно уже и не даст плодов, но это не важно – скоро молодое войдет в силу и на нем появятся ягоды, которые будут рвать прохожие.
Ирина Пуджа

Диалог 2

Продолжение. Начало “Диалог”

– А ты похорошела, – теперь уже я первая начала разговор. И не столько от большого желания поговорить, сколько от неожиданности видеть свою старинную знакомицу в полном здравии и расположении духа, – если, конечно, о ней так можно сказать.
– Да уж… но вот о тебе этого сказать не могу, извини уж… – и она несколько смущённо и, кажется, обидно-разочарованно, потупила глаза.
Это было уже совсем из ряда вон выходящим – да быть такого не может! Не способна она на такие проявления, не дано ей!
– Ну почему ты так думаешь? – она спросила, как будто прочитала мои мысли.
Я опешила, но тут пришла мысли: а что я вообще о ней знаю? Не могу сказать, что встречались частенько и общались тесненько, было раз несколько мимолётом. Хотя, уже с высоты прожитых лет стала понимать, что для того, чтобы кого-то или что-то узнать совершенно не нужны дни, месяцы или годы, иногда достаточно мгновения.
– Чем же я тебе не нравлюсь? Да и сама должна понимать – годы берут своё.
– Берут или мы сами им что-то отдаём?
– Ну знаешь… твои посещения тоже не подарок… – я стала злиться, хотя и не понимала почему.
– А чтобы ты без них значила вообще? Не злись, а лучше задай себе вопрос: почему я похорошела, а ты нет? И почему ты это заметила во мне и не видишь в себе?
Помолчала, опустив голову, даже не присела. Повернулась и пошла прочь. И уже с порога, повернув ко мне одну лишь голову, сказала: «До встречи».

Ирина Пуджа

И как же будет в Мире Мир?

Величайшим заблуждением человечества является то, что их мир существует.
Нет, мир, безусловно существует. Но мира каждого отдельно взятого человека не существует. По сути, если так, то нет и единого мира, раз нет мира индивидуально каждого – ведь каждый человек часть большого мира.
Это так и не так. Большой мир есть и он существует, но вот эти маленькие мирки отдельно выстроенные под себя лично отдельно взятого человека как раз и делают нереальным единый общий мир.
Поэтому цельного мира и нет, а есть только его иллюзия, выстроенная из малюсеньких частных мирков.
И как же будет в Мире Мир?

Ма Прем Пуджа

Что бы там ни ждало

Порог дома начинался прямо у ног: грязно-бежевые ступеньки: одна, две… кажется, всего их пять.
За ними – колонны, такого же оттенка, только темнее.
Дверь… есть? нет? Но проем существует, и в него надо войти… пройти сквозь это темное пятно, именуемое дверью.
Холл… Лестница на второй этаж, как в старинных особняках, с полукруглым балконом и множеством дверных проемов, более темными, чем сам воздух: цвет уже не бежевый, но грязно-коричневый.
Чем глубже – тем чище воздух (если охватывающее тебя пространство можно назвать воздухом), тем темнее и плотнее подступают к коже неизбежность и момент выбора: куда? В какой проем?
Руки что-то прижимают к груди. Что это? Ах да – это же книга.
Недоуменные мысль и взгляд: откуда она? Ведь входила сюда с пустыми руками и по дороге ничего не брала: просто ничего не было, чтобы можно было взять: одни голые стены и полы, да пространство, заполненное густой грязно-давящей смесью, напоминающей скорее смесь каких-то чувств и эмоций, чем что-то материальное. Глаз видел этот зал с его четко-призрачными формами, глаз видел и дальше: дом был бесконечен, он уходил не в пустоту, но в пространство, растворяясь и сливаясь с ним, смешиваясь, становясь одним целым.
И глаз это видел, хотя по всем законам земной физики этого видеть просто нельзя. Нельзя видеть бесконечность, поглощающую все в себя, выходящую изо всего и вновь входящую в свое начало, сливаясь со своим концом.
Глаз видел это потому, что мог чувствовать: он был в человеке, в его голове, но он был самостоятельным: он жил своей жизнью, своим миром. Может быть, потому, что и в этом коричневом хаосе он был другого цвета: он был зеленым, во всяком случае, ему таковым хотелось быть. И хотелось быть самостоятельным. Хотя он хорошо понимал, а вернее, осознавал, что он – лишь маленькая частица другого глаза, огромного, как сама вселенная и такого же коричневого цвета, только не грязного, а прозрачно-целомудренно-искристого как кристалл, умытый Авророй. Он был частью, но все же, он был самостоятельным.
Зачем я держу в руках эту книгу, даже не пытается ее открыть, а наоборот – плотно прижимаю к груди, даже не зная, что в этой книге и нужна ли она мне?
Пол холла, хоть и грязного, но все же светлого цвета, а за проемами второго этажа… мрак? Нет, бесконечность, пугающая, нет скорее настораживающая, но все же зовущая, заставляющая срываться с ритма сердце, но манящая. Миг – и ты там и не важно, что жутко: мгновение, и ритм сорвавшегося сердца растворится в ритме вселенной другого глаза.
Но проемов так много. Именно проемов, а не дверей. Хотя, по сути, это и есть двери: вот они – петли, ручки, и все дверные атрибуты, но их не надо открывать, в эту дверь надо просто войти, и она примет и тело, и мысли, и желания, и главное – душу… Примет, но назад возврата не будет, то, что за ней, поглотит тебя, ты растворишься в нем, как сахар в стакане воды, сольешься с ее сущностью и, прямо с порога устремишься в начало конца, который одновременно является и концом начала.
Но проемов так много, трудно сделать выбор. И, хотя глаз видит, что там, за стеной, пространство не разделено, оно слито воедино; та, что стоит с книгой на груди, все же в замешательстве – куда шагнуть. Это замешательство – не страх, она знает, что пойдет, что бы там ни ждало. Она знает и то, что там – все едино, все – одно целое и не только между собой, одно целое и с тем, где сейчас находится и она сама: глаз-то принадлежит ей, хотя он думает, что он – часть другого глаза.
Тишина, тревожная тишина, из которой глаз выхватывает отдельные звуки: то ли призывы, то ли предостережение. Надо спешить, ведь до того, как войти в какую-либо дверь, надо еще преодолеть лестницу, которая в два раза длиннее предыдущей.
Но как??? Я уже на втором этаже! Глаз даже не заметил этого перемещения: просто я уже осознала себя стоящей на балконе, вплотную перед этими проемами. Это только снизу, с первого этажа казалось, что они все одинаковые, на самом деле, они отличаются друг от друга: те, что слева – светлее, хотя по плотности не уступают правым, а возможно и плотнее их.
Правые темнее, но призрачно-прозрачные, хотя густы и тягучи.
Руки все также плотно прижимают книгу к груди. Глаз скорее почувствовал, чем увидел, что в книге вспыхнул огонек, и она наполнилась светом. Но ее темная плотная обложка не пропускала этот свет наружу, как бы храня его для чего-то более важного и нужного.
Надо сделать выбор – время не ждет. Я не понимаю, скорее, знаю направление: идти надо туда, направо, да, там темно, но иногда темнота – начало чего-то самого светлого.
Чего же я жду? Голова медленно поворачивалась вправо: туда! Вот уже и все тело повернулось туда и уже сделан первый шаг, хотя и глаз видит и кожа чувствует, что там, в этой тягучей тьме, начинает что-то происходить: какое-то движение и не самое приятное, оно напоминает процесс, который можно наблюдать, сидя у озера в преддверии грозы: красиво, страшно, страшно красиво! И знаешь, что опасно, но уходить не хочется. Конечно, можно пойти и налево, ведь там, за стеной, все едино, и войдя в любые двери, все равно окажешься в «там» и с меньшими потерями и с меньшей болью, но вопреки всему – идти направо. И вдруг вспоминаю услышанную где-то фразу: «любят не «за что», любят – вопреки».
Но, видимо в размышлениях я упустила какой-то момент и опоздала. Кто-то оказался проворней меня. Чья-то мощная огромная ладонь зачерпнула меня, как черпает воду из ручья измученный, но твердо идущей к своей цели, путник, и выплеснула назад, в сознание.
Я все так же прижимала руки к груди, но книги у меня уже не было, я даже не заметила, как оставила ее там, потеряла этот момент из памяти.
Да и была ли она, эта книга? С молодым жарким огнем внутри? Была, конечно, была, нет, не была, она есть, но она там, видимо, вынести ее из этого дома невозможно, ею можно пользоваться только там, в его стенах, сотканных из наших желаний, поступков, чувств, эмоций, из нашей любви вопреки.
Возможно, ее найдет кто-то другой, возможно он не будет ждать, а войдет в любую дверь (ведь там они все равно сольются в единое пространство).
А я так же прижимаю руки к груди, как будто там еще находится та книга, которую я так и не открыла.
Да и была ли та книга? Или я ее придумала…
Но двери были и выбор, который я все же сделала…

Ирина Пуджа

Диалог

Вечером дело было.
Вошла молча, села на кровать и смотрит…
– Чего приперлась, – спрашиваю.
– Хм, я что ж уже хуже татарина? Не рада, что ли?
– Тебе радоваться? – тут уж хмыкнула я, – С какого перепугу?
– Нууу, – тянет, – мало ли… – скушновато одной ведь? – и смотрит так пристально, прищурив свой ехидный глазёнок.
– Чего приперлась? – спрашиваю.
Она вновь хмыкнула, отворотила морду в сторону и хотела качнуть ногой, да ударилась своею пяткой о доску, которой я загородила низ кровати.
– Вот же зараза, – выругалась она, – чего нагородила? Ногой нормально не качнёшь, не расслабишься, – плаксиво так говорит, обиженно.
– А ты че сюда – расслабляться пришла? – спрашиваю, – не фик.
– Че ругаешься? Я, – говорит, – может поболтать с тобой, – говорит, – пришла, скучаю я, вот, – говорит, а сама так пристально смотрит, реакцию мою отведать хочет, как будто бы десерт это ей на душу.
Сидим, смотрим друг на друга, молчим.
– И стола, – говорит, – у тебя нет, – а сама комнату глазами обводит сверху до низу.
– Зачем тебе стол? – спрашиваю зло так.
-Нууу, – опять тянет свои губищи, – села бы, ногой покачала бы, – говорит, а сама, глаза вновь в сторону воротит.
– Бы-бы, – передразниваю, – нечего своими ногами тут качать, чертей мне тут, – говорю, – дразнить.
– Не поминай черта всуе, – говорит.
«Вот же сволочь», – думаю, а сама говорю: «Вали отсюда, сама поминаешь».
– Мне можно, – говорит и улыбается ласково так, почти располагающе, во весь рот. Даже глаза улыбаются.
– Хм, – хмыкнула я, сложила руки на груди и отвернулась от неё.
Она ласково так, почти по-отечески, положила руку на одеяло, на то место, где как раз моя коленка была и говорит: «Будет тебе, соскучилась же, сколько не видались уж годков-то? Расскажи, что новенького, чем живёшь-дышишь?»
– Мои новости, это мои новости и они тебя не касаются, – и продолжаю сидеть в той же позе, не глядя на нее.
– Злая ты стала и жадная, новостей ей жалко, – говорит, а сама коленку мою трепет потихоньку, – ну… ну давай поговорим, – говорит и улыбается.
Только в улыбке этой уже хитрость какая-то затаилась, подвох.
«А че, – думаю, – я теряю? Ну, поговорим, покалякаем, может быстрее, – думаю, – свалит.»
– Ну говори, – делаю примирительный вид, слушаю тебя, говорю и смотрю на нее вроде как заинтересованно.
– Э, нет, так дело не пойдет, – я что ж одна говорить буду? Я побеседовать с тобой хочу, – и смеётся – за жизть побеседовать, – и смеется дальше.
«Ах, сволочь, за жизнь ей поговорить захотелось». И вдруг подумала: а чего это я злюсь на нее? Ведь не зря же пришла, да и работа у нее такая. И жалко мне ее стало до боли.
– Ладно, – говорю, – поговорим, только в другой раз, хорошо? Устала я сегодня, сил нет с тобой ни спорить, ни соглашаться, – и смотрю на нее так искренне и печально, вижу – верит ведь.
Верит и машет головой, печально так машет.
– А я, – говорит, – правда, – говорит, – скучаю по тебе, – интересно с тобой было, ты хоть и не боишься, а я, знаешь ведь, люблю когда меня боятся, – и улыбается так искренне, – вот, – дальше говорит, ты хоть и не боишься, но экспериментировать любишь, и фантазия, знаешь, – говорит, – у тебя работает, – и тут, почему-то, печально так вздыхает, – эээх, – махнула рукой, поднялась и пошла, волоча за собой свою косу, громыхая ею и цепляясь за мебель, пугая моих котов.
А я смотрела ей вслед то ли печально, то ли прощально, просто смотрела и думала: «Это же надо, скучала…»

Ирина Пуджа